Когда с утра смотреть противно, как морда в зеркале брюзглива, я не люблю себя. Взаимно и обоюдосправедливо.

Весь век я наглое бесстыдство являл, не зная утомления, и утолялось любопытство, неся печаль от утоления.

Ость люди - как бутылки: в разговоре светло играет бликами стекло, но пробку ненароком откупорил - и сразу же зловонье потекло.

Прекрасен мир, судьба права, полна блаженства жизнь земная, и всё на свете трын-трава, когда проходит боль зубная.

Чреваты лихом все дороги, полны волнений волны дней, сам разум наш - дитя тревоги и потому податлив ей.

Свято предан разум бедный сказке письменной и устной: байки, мифы и легенды нам нужнее правды гнусной.

Я под солнцем жизни жарюсь, я в чаду любви томлюсь, а когда совсем состарюсь - выну хер и заколюсь.

Для игры во все художества мой народ на свет родил много гениев и множество несусветных талмудил.

Настырный сон - хожу в проходе, на нарах курят и галдят, а я-то знаю: те, кто ходят, чуть забывают, что сидят.

Чужое сочинительство - докука, и редко счастье плакать и хвалить; талант я ощущаю с полузвука и Моцарту всегда готов налить.

Приснилась мне роскошная тенденция, которую мне старость нахимичила: еврейская духовная потенция физическую - тоже увеличила.

С того и грустны стариканы, когда им налиты стаканы, что муза ихнего разврата ушла куда-то без возврата.

Я красоту в житейской хляби ловлю глазами почитателя: беременность в хорошей бабе видна задолго до зачатия.

Куда по смерти душу примут, я с Богом торга не веду; в раю намного мягче климат, но лучше общество в аду.

В чертах российских поколений чужой заметен след злодейский: в национальный русский гений закрался гнусный ген еврейский.

С тихой грустью художник ропщет, что при точно таком же харче у коллеги не только толще, но еще и гораздо ярче.

Уже мне ветер парус потрепал, рули не держат заданного галса, простите мне, с кем я не переспал, особенно - кого не домогался.

Те идеи, что в воздухе веяли и уже были явно готовые, осознались былыми евреями, наша участь - отыскивать новые.

Настежь окна, распахнута дверь, и насыщен досуг пролетария, наслаждаются прессой теперь все четыре моих полушария.

Из века в век и год от года смеясь над воплями старателей, бренчит российская свобода ключами сменных надзирателей.